Лирика осени 1824 (“Разговор книгопродавца
с поэтом”, “Подражания Корану”, третье послание к Чаадаеву — второе было
написано в Кишиневе в 1821 г. - и др.) обозначила новый шаг в разрушений
жанровой системы. В номенклатуре жанров, унаследованной от классицизма,
невозможно найти определение для таких стихотворений, написанных на юге,
как “Свободы сеятель пустынный...”, “Демон”, и для многих, созданных осенью
1824 г. в селе Михайловском. Мало того, что элементы элегии, послания,
романса, даже оды сочетаются самым причудливым образом; необыкновенно мощное
лирическое чувство сообщает стихотворениям невиданную прежде искренность,
невиданное личное начало, непобедимую психологическую достоверность и убедительность.
Хотя и на протяжении 1825 г., и позже Пушкин писал произведения с ясно
очерченной жанровой принадлежностью, распад жанровой системы — именно системы
— в его сознании совершился. Он уже не брал в руки перо, чтобы написать
элегию, балладу, послание; он писал — лирическое стихотворение. А уж оно
могло нести в себе память какого-то жанра или даже нескольких жанров одновременно.
То же самое переживали современники Пушкина, может быть, не столь интенсивно
и с некоторым опозданием по сравнению с ним.
Поэзия раннего русского реализма была
бы невозможна без обновления литературного языка. Распад системы лирических
жанров, возникновение лирического стихотворения как такового с его предельной
психологической убедительностью, роман в стихах, реалистическая поэма оказались
совсем новыми явлениями, для которых
литературный язык предромантизма совсем не подходил. Перестроить литературный
язык история поэзии поручила Пушкину и его поколению.
Пушкин одинаково свободно, как родными,
владел двумя языками, французским и русским. При этом первым языком для
него был французский. Такова была система воспитания в дворянском обществе
и в семье его родителей. Сестра Ольга, которая росла вместе с будущим поэтом,
свидетельствует: “Разумеется, что дети и говорили и учились только по-французски”.
Сам поэт в 1824 г. написал: “Мы привыкли мыслить на чужом языке”. Его любимая
героиня Татьяна Ларина, “русская душою”, “по-русски плохо знала. Журналов
наших не читала И выражалася с трудом на языке своем родном <...>”.
Став во главе поэзии и всей культурной жизни России, Пушкин повел упорную
борьбу за утверждение, обогащение, переориентацию русского литературного
языка. Но Пушкину приходилось вести такую борьбу не только в обществе,
но и в себе самом. Эта драматическая коллизия оказалась необыкновенно плодотворной.
Пушкин решился на то, на что не могли решиться ни теоретики классицизма,
ни карамзинисты; В основу своей языковой реформы он положил русскую разговорную
речь. Он отказался от деления слов на “поэтизмы” и “прозаизмы”, строго
соблюдавшиеся предромантиками и романтиками. Напротив, он стал особенно
охотно вводить в стихи “прозаизмы”. Пример этого мы уже видели в двух строфах
из “Евгения Онегина”, приведенных ранее:“косогор”,
“сломанный забор”, “гумно”, “пьяный топот трепака”, “кабак”, и все завершается
народной поговоркой: “щей горшок да сам большой”. В первой реалистической
поэме “Граф Нулин” Пушкин напишет:
В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)
В деревне скучно: грязь, ненастье <....>
В другом месте:
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор,
Погода становилась хуже <....>
Поэт специально нагнетает “прозаизмы”,
приучая к ним читателя. Позже в “Осени” (1833) он скажет:
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да
мухи.
И далее:
Я снова жизни полон — таков мой организм
(Извольте мае простить ненужный прозаизм).
Дело не только в словах. Знаменательное
слово—это тема. Пушкин отказывается делить темы на поэтические и непоэтические.
Под его пером любые темы превращаются в золото поэзии.
Важную роль Пушкин отводил церковнославянизмам.
Они придают русскому литературному языку двумерность, значительно расширяют
его стилевые средства. Без них в русской речи невозможно, считал он, создать
торжественность и исторический колорит. 7 ноября 1825 г. он окончил трагедию
“Борис Годунов”, перечел ее вслух наедине, хлопал в ладоши и кричал: “Ай
да Пушкин, ай да сукин сын!” Трагедия в стихах стала, наряду с романом
в стихах, любимым созданием поэта. В
“Борисе Годунове” он создал драгоценный сплав народно-разговорной речи,
не чуждающейся вульгаризмов, и церковнославянизмов. Для воссоздания польского
колорита использованы заимствования из западноевропейских языков и драматургический
опыт Шекспира: один из монологов Мнишка облечен в форму сонета, по примеру
“Ромео и Джульетты”.
Французскому языку Пушкин отводил большое
место в пересоздании языка прозы, но в данной работе мы входить в подробности
этого не будем.
Поэт слагает стихи, выбирая слова одновременно
по смыслу, и по звучанию. Большое значение звуковому облику поэтической
речи придавали непосредственные предшественники Пушкина. Жуковский ощущал,
как трудно выразить мысли и чувства словами, и стремился компенсировать
эти трудности воздействием звуков речи,
как музыкой. Батюшков, плененный итальянской культурой и итальянским языком,
пытался привить русскому языку благозвучие итальянского: подбирал слова,
чтобы в них было побольше гласных звуков и сонорных Л, М, Н. В этом смысле
он совершал, казалось б невозможное. Читая его “Опыты в стихах и прозе”,
Пушкин не раз отмечал гармоничное звучание. Против стиха “Любви и очи и
ланиты” написал: “звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков”.
Восхитился, но сам выбрал другой путь..
Пушкин избегал нарочитости в любом, пусть самом эффектном приеме. Его художественное
чувство безошибочно требовало равновесия между всеми аспектами художественного
текста. Любую частность он легко приносил в жертву. целому. Такой уравновешенности
всех поэтических приемов не знал ни один русский автор ни до, ни после
Пушкина. Звук и смысл в пушкинском стихе органично сочетаются, не заслоняя,
а дополняя, друг друга. Покажем это на двух примерах.
Б “Анчаре” звуками непривычного, экзотичного
заглавного слова насыщено начало стихотворения. Видно, слово это доминировало
в сознании поэта, поэтому он подбирал слова, в которых эти звуки содержались.
Как в сознании композитора, так и в сознании Пушкина звучала тема.
Б пустыНе, ЧАхлой и скупой,
НА поЧве, зНоем РаскАлеННой,
АНЧАР, кАк .гРозНый Часовой <...>
“Эхо” говорит то о реве, громе, то о тишине
леса и песне девы. Автор звучанием слов поддерживает их семантику. Отбор
лексики идет одновременно по линии смысла и по линии звука:
РЕВЕТ ЛИ ЗВЕРЬ в лесу глухом,
ТРУБИТ ЛИ РОГ, ГРЕМИТ ЛИ ГРОМ,
Поет ли дева за холмом <...>
Заглавными буквами мы выделили части текста,
инструментованные на Р; они изображают: гром, рев, звучание рога. Остальной
текст этого звука не содержит, он инструментован на плавный Л. Но Пушкин
никогда не проводит найденный прием через все стихотворение, тем более
через ряд произведений, как это делали в начале XX
в. Велимир Хлебников и другие футуристы.
В школе раннего русского реализма, главным
образом в творчестве Пушкина, совершилась стабилизация русского литературного
языка. В нем нейтрализовались все острые противоречия языкового развития
последних ста лет. Сегодня мы чувствуем, что принадлежим к тому же самому
языковому пласту, что и Пушкин. Трудно переоценить значение этого факта
для единства русского самосознания катастрофического XX
в. Часть писателей оказалась в диаспоре, другие — во внутренней эмиграции,
третьи пошли на тяжелые компромиссы с властью. Но всех объединяло понимание
того, что в центре новой русской культуры стоит Пушкин, что все они продолжают
его дело, говорят на его языке.
Пусть нас увидят без возни .
Без козней, розни и надсады.
Тогда и скажется: “Они
Из поздней пушкинской плеяды”.
Я нас возвысить не хочу.
Мы — послушники ясновидца...
Пока в России Пушкин длится,
Метелям не задуть свечу.
(Д. Самойлов; 1978)
Слагая стихи, поэт выбирает слова не только
по их смыслу и звучанию, но и по их
уместности с точки зрения метра и ритма. Слова должны естественно укладываться
в четырехстопный ямб “Евгения Онегина”, в пятистопный ямб “Бориса Годунова”,
в любой другой. избранный поэтом размер. Кроме этого они должны давать
определенный ритмический рисунок: сочетание ударений и словоразделов. В
главе второй было указано, что Ломоносов и
другие поэты XVIII в. стремились поместить ударение на первой стопе четырехстопного
ямба. На второй стопе ударений было меньше, на третьей—еще меньше. Последняя
стопа всегда ударна. Таким образом, обычно выделялись начало и конец стиха,
и так усиливалась ораторская интонация одического стиля. В начале XIX в.
на первой стопе ударение все чаще пропускалось, зато все чаще появлялось
на второй. В поэзии Жуковского второй половины 1810-х гг., например, в
стихах Пушкина этого же времени процент ударений на первой и второй стопе
сравнялся. Процесс продолжался, и в “Евгении Онегине”, лирике, поэмах второй,
половины жизни ритм четырехстопного
ямба приобрел совсем иной характер. На первой стопе ударение часто пропускается,
на второй присутствует, на третьей снова пропускается, на последней, как
всегда, присутствует. Ритм приобрел симметрию: вниз — вверх — вниз — вверх.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей<...>
Второй и третий стихи точно отражают симметричный
ритм, в первом и четвертом имеются ударения еще и на первой стопе. В “Евгении
Онегине” в целом (откуда заимствован отрывок) симметричный ритм выражен
вполне определенно. Интонация напевная.
6-й период
“Граф Нулин”, которым открывается новый
период творчества Пушкина, “Полтава” и написанный в конце жизни “Медный
всадник” стали художественным исследованием исторических судеб России.
В большой степени этой же важнейшей проблеме посвящена лирика Пушкина второй
половины 1820-х гг. Он решал ее в связи с судьбами дворянства, принадлежность
к которому остро ощущал, и со своей собственной судьбой.
22 декабря 1826 г. он совершил весьма
ответственный шаг- написал “Стансы”, прославлявшие НиколаяI;
Проводилась параллель между новым царем и Петром I —
такая параллель была лестной для любого русского монарха. Косвенно оправдывалась
казнь декабристов:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой <...>
В заключительном стихе содержался завуалированный
призыв смягчить участь сосланных декабристов.
“Стансы” вызвали нападки на Пушкина, обвинения
в измене свободолюбивым идеалам молодости, в лести. Он написал стихотворение
“Друзьям”, в котором высказывался против этих обвинений. Николай I произведение
одобрил, но печатать не позволил.
Общественное мнение в России всегда определяли
люди свободолюбивые. Многие из них, в том числе из ближнего пушкинского
окружения, к нему охладели, Подоспела и другая причина охлаждения: читатели
не поняли и не приняли пушкинского реализма. Еще только разгорались споры
сторонников и противников романтизма, а Пушкин перешагнул через романтизм
и ушел дальше. Кюхельбекер, Бестужев, Рылеев упрекали Пушкина еще в 1825
г. в том, что вместо героических характеров романтических героев он обратился
к изображению повседневной жизни. Подобные нападки усилились после восстания
декабристов, во второй половине 1820-х гг., с появлением в печати новых
глав “Евгения Онегина” и “Графа Нулина”. Пушкин научился показывать красоту
повседневности. Читатели не научились еще ее видеть. Этому научили публику
Гоголь и Белинский. На то, чтобы критика
и читатели догнали Пушкина, понадобилось
два десятилетия.
В тот же период, что “Стансы” и “Друзьям”,
Пушкин пишет послание, обращенное к лицейскому другу- декабристу Ивану
Пущину, “Мой первый друг, мой друг бесценный...”, и обращенное к ссыльным
декабристам послание “Во глубине сибирских руд...”; оба текста были пересланы
каторжанам с женой одного из них. При том, как Николай I ненавидел декабристов,
это был необыкновенно смелый шаг поэта. Он
опубликовал стихотворения “Арион” и “19 октября 1827”, в которых говорил
о верности и дружбе, имея в виду погибших и сосланных друзей.
Так что упреки в отступничестве и малодушии
были л глубоко несправедливы. Общество не было готово принять поэта таким,
каким он вышел из кризиса, пережитого во время южной ссылки. Размышления
на исторические темы сделали его этатистом — сторонником сильного государства.
Воплощением русской государственности были для Пушкина в прошлом
— Петр I, в настоящем — Николай I.
Вызванный царем из Михайловского в Москву,
увозимый фельдъегерем на рассвете, Пушкин взял с собой рукописи “Бориса
Годунова” и только что законченного стихотворения “Пророк”. Стихотворение
по жанру близко к духовной оде. Пушкин перефразирует 2 и 6—7 стихи главы
6 книги пророка Исаии из Библии: “2. Вокруг Его стояли серафимы; у каждого
из них по шести крыл; двумя закрывал каждый лицо свое, и двумя закрывал
ноги свои, и двумя летал. <...>
6. Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь,
который он взял клещами с жертвенника. 7. И коснулся уст моих, и сказал:
вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех
твой очищен”. Далее в обширной речи Господь посылает пророка проповедовать
людям правду Божию. “Пророк” впервые в творчестве Пушкина художественно
совершенно разрабатывает важную религиозную тему, воспроизводит библейские
образы.
Через сто лет Пастернак написал вариации
на темы “Стансов” и “Пророка”; в последнем стихотворении изображаемое он
представил как событие вселенского значения.
Романтическое движение сформировало представление
о боговдохновенном поэте- прозорливце. Языков писал:
Благословенны те мгновенья,
Когда в виду грядущих лет
Пред фимиамом вдохновенья
Священнодействует поэт.
В таком ключе может быть услышан и “Пророк”
Пушкина. Это стихотворение как подлинно совершенное поэтическое произведение
допускает несколько толкований. Мы не только не обязаны делать выбор между
пророком — проповедником слова Божия, и боговдохновенным поэтом; оба эти
значения мерцают одно сквозь другое с одинаковой художественной достоверностью.
В любом случае, “Пророк” показывает, как
далеко ушел Пушкин от своего юношеского атеизма.
В то же время стихотворение включается
в несобранный цикл, посвященный предназначению поэта. Именно во второй
половине 1820-х—в 1830 гг. Пушкин создал многие самые убедительные произведения
на эту тему.
Поэту
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной;
Но ты останься тверд, спокоен к угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Пушкин был убежден, что поэзия — самодостаточное
явление, не нуждающееся в оправдании, в чьем-либо одобрении. У нее нет
задач вне ее самой. Он писал Жуковскому: “Ты спрашиваешь, какая цель у
Цыганов? вот на! Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл
этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад”. За шутливой концовкой письма
стоит большое содержание. Формула “цель поэзии — поэзия” перефразирует
центральное положение эстетической теории Канта, согласно которому искусство
— это целесообразность без цели. Кант имел в виду, что произведение искусства
организовано в высшей степени целесообразно, но целесообразность эта не
имеет другой цели, кроме совершенства произведения искусства. Лицеисты
узнали об основных положениях “Критики способности суждения” Канта
из лекций профессора Галича. Другим источником
сведений был для них Кюхельбекер, который сам читал Канта. Наконец, мадам
де Сталь в книге “О Германии” четко изложила основы кантовской философии;
Пушкин эту книгу хорошо, знал. В Рылееве Пушкин видел поэтический талант,
но резко осуждал его за тенденциозность, за то, что художественное совершенство
он приносит в жертву революционной тенденции.
Из северной ссылки Пушкин писал брату
Льву под впечатлением требований тенденциозной поэзии, особенно участившихся
в околодекабристских кругах в преддверии восстания: “У вас ересь. Говорят,
что в стихах — стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее
истребить это гонением, кнутом, кольями <...>”.
В стихотворениях “Поэт” (“Пока не требует
поэта...”) и “Поэт и толпа” Пушкин вновь и вновь обращается к любимой мысли
о высшем и самодовлеющем значении поэзии. .
Для классицизма поэзия была служанкой
государства, государыни. Сперва очень робко, еще у Сумарокова, потом смелее
на переломе от XVIII к XIX вв. формировалась мысль о поэзии как личном
деле частного человека. Пушкин с предельной силой и ясностью многократно
выразил убеждение в том, что поэзия не зависит ни от государства, ни от
общества, что у ее нет задач вне ее самой.
Это был важнейший шаг в формировании самосознания
поэзии. Как будет показано далее, он имел важные последствия для истории
поэзии в России. Через голову тенденциозной поэзии XIX и XX вв. идею самодостаточной
поэзии перенял и воплотил в своих стихах Иосиф Бродский. Пушкин держался
подчеркнуто независимо и по отношению к Александру I и Николаю I, и по
отношению к публике, читателям и критике.
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить, и угождать <...> <183б>
7-й период
Начиная с болдинской осени 1830 г., творчество
Пушкина вступило в пору наивысшего расцвета, предельного разнообразия жанровых
форм. Дописан “Евгений Онегин”,
завершено первое его издание, поглавное, и
подготовлены два других. Написаны шутливая поэма “Домик в Коломне” и вариация
на шекспировский сюжет “Анджело”. Заключительным и высшим достижением в
жанре поэмы стал “Медный всадник”, вобравший в себя и художественное исследование
исторических путей послепетровской России, и опыт пугачевского восстания,
и польского восстания 1830—1831 гг., и восстания декабристов, и предчувствие
собственной гибели в неравной тяжбе с царем и судьбой, и весь профессиональный
опыт стихотворца.
Б 1831 г. Пушкин написал два стихотворения,
продолжавшие линию “Стансов” и “Друзьям”. Одическая интонация пронизывает
“Клеветникам России” и “Бородинскую годовщину”. В то время, как мировое
общественное мнение, в первую очередь французское, было на стороне Польши,
восставшей за свою независимость, Пушкин отверг право иностранных политиков
вмешиваться, объявил подавление польского восстания внутренним делом России.
Тотчас оба стихотворения, вместе с “Русской песнью на взятие Варшавы” Жуковского,
были изданы особой брошюрой. Это событие вызвало резкие нападки на Пушкина
и охлаждение к нему со стороны гуманно настроенных общественных сил в России
и за границей, сочувствовавших борьбе поляков за независимость. Особенно
болезненным был разрыв с Адамом Мицкевичем, которого Пушкин любил, гением
которого восторгался. Этой драмы отношений Пушкин коснулся в стихотворении
“Он между нами жил...”.
Снова обвиняли Пушкина в стремлении угодить
власти, в неискренности; стихи его называли “шинельными одами”. Между тем,
Пушкин в письме к Вяземскому сказал то же самое, что в “Клеветникам России”:
“Все это хорошо в поэтическом отношении. Но
все-таки их надобно задушить<...>
Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная
распря <...>”. Конечно, были у Пушкина мысли и о своей судьбе. Он
писал жене, что вряд ли переживет Николая I, и прибавлял, имея в виду уже
не только себя, но и своего сына, что плетью обуха не перешибешь. Но главным
источником настроений, выразившихся в “Стансах”, “Друзьям”, “Клеветникам
России”, “Бородинской годовщине” и некоторых других стихотворениях, был
пушкинский этатизм. Перед смертью Пушкин сказал Жуковскому, который ехал
к царю: “Скажи ему, что мне жаль умирать; был бы весь его”. Николай I упек
Пушкина в камер-пажи под старость лет, по горьким словам самого поэта;
велел перлюстрировать его письма; не разрешал уехать в деревню под угрозой
отлучения от архивов и других наказаний; вел себя так, что Пушкин ревновал
к нему жену. Так что особых оснований любить царя у поэта не было. Но царь
воплощал государственную идею.
Летом 1836 г. Пушкин жил под Петербургом
на даче на Каменном острове. Там он написал ряд стихотворений, образующих
цикл философской лирики, какой еще не знала русская поэзия. Замысел не
завершен, границы цикла не вполне ясны. Эти стихотворения завершают целую
линию творчества, посвященную проблемам цели и смысла жизни, достойного
бытия, положения человека во вселенной и в обществе, смерти, религии. Сюда
относятся произведения, которые выросли из жанра элегии, переросли его,
в какой-то мере вобрали в себя одический пафос, иногда особенности антологической
эпиграммы и других жанров: “Воспоминание”, “Дар напрасный, дар случайный...”,
“Дорожные жалобы”, “Брожу ли я вдоль улиц- шумных...”, “Бесы”, “Элегия”
1830 г., “Не дай мне Бог сойти с ума...”,
“Странник”, “Вновь я посетил...”. К
названным стихотворениям по проблематике и поэтике тяготеют “Подражания
Корану”, “Пророк”, произведения об одиночестве поэта. Таков был долгий
и прекрасный путь Пушкина к каменноостровскому циклу. Ядро его составляют
четыре текста: “Отцы пустынники и жены
непорочны...”, “Подражание итальянскому”, “Мирская власть”, “Из Пиндемонти”.
Еще два стихотворения, написанные тогда же, вплотную подходят к четырем
названным: “Когда за городом задумчив я брожу...” и “Я памятник себе воздвиг
нерукотворный...”.
Пушкин описывает петербургское кладбище,
устроенное на болоте, со склизкими могилами, в которых гниют мертвецы,
и прибавляет:
Такие смутные мне мысли всё наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать...
И тут же переходит к новой теме противоположному
настроению:
Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвецы а торжественном покое.
Последние стихи связаны с мыслями о собственной
смерти. Предчувствие безвременной кончины было у поэта очень сильно. Действительно,
ему было суждено через полгода упокоиться на родовом кладбище в Святогорском
монастыре. Через неделю после стихотворения “Когда за городом задумчив
я брожу...” (строки из которого приведены выше) Пушкин написал “Я памятник
себе воздвиг нерукотворный...”. Это мы сейчас знаем, что поэт подвел итог
своей жизни, оглянулся на нее,— и через полгода умер. Но он сам, по-видимому,
знал каким-то нездешним знанием, что время думать о смерти и подводить
итоги пришло. Философ и поэт второй половины XIX
в. Владимир Соловьев написал, что к
середине 1830-х гг. Пушкин вполне постиг, умом и душой, христианское мировоззрение.
Но он не сумел смирить своего бурного темперамента, который заставлял его
нарушать Христовы заповеди. Если бы не было этого страстного характера,
не было бы и гениального поэта; но для Пушкина к концу жизни разлад между
нравственным идеалом учения Христа и собственным поведением, далёким от
этого идеала, стал непреодолим. Не придворные интриги, кокетство жены,
коварство Бенкендорфа и Николая I, пуля Дантеса погубили великого поэта.
Пушкин судил себя с запредельной нравственной точки зрения и страдал от
того, что не может жить в соответствий с христианской этикой. В конечном
счете это его и погубило.
Еще в молодости он написал стихотворение
“Десятая заповедь”. Вот его центральная часть:
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На все спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна, мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна... Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,—
О Боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Это еще написано с улыбкой, с долей самоиронии.
Но беспредельная нравственная мука выразилась в “Воспоминании”:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но. строк печальных не смываю.
В каменноостровский цикл входит переложение
великопостной молитвы Ефрема Сирина. Ефрем Сирии, т. е. сириец, был сыном
языческого жреца и жил в III в. Он
стал ревностным последователем и проповедником христианства, долго жил
в пустыне, написал огромное количество религиозных текстов. Его облик созвучен
образам пушкинских стихотворений “Поэт”, “Пророк”, “Странник”. Из всех
его текстов православная церковь особенно чтит молитву “Господи и Владыко
живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь
ми...”, которая повторяется на протяжении
всего Великого поста (кроме субботы и воскресенья). В своем стихотворении
Пушкин сперва выражает собственное отношение к этой молитве, говорит о
том, как она укрепляет его нравственные силы, а затем приводит ее переложение
с церковнославянского языка на русский. У Ефрема Сирина молитва написана
семистишной, так называемой сириновой строфой, им изобретенной. Пушкин
и в этом случае не поступается художественными задачами: его переложение
укладывается в семь стихов (до него уже был выполнен перевод этой молитвы
на русский язык; он занял 25 стихов). Пушкин близко следует за текстом
молитвы; единственное место, где он от него отступает,— слова против любоначалия
в церковной молитве нет слов о том, что любоначалие — это сокрытая змея,
т, е. дьявольское наущение. Гордый, свободолюбивый поэт, всю жизнь споривший
с царями, ополчился особенно против греха любоначалия. В общем же стихотворение
показывает предельно высокий уровень пушкинской этики, христианское сознание
собственной греховности, гармонию добра и красоты, к которой пришел в конце
жизни Пушкин.